 |
| |
 |
| |
 |
| |
 |
| |
 |
| |
 |
С. Есенин Снова тычемся в чужую пустоту. Снова холодом молчанья обдаёт. И не хочется уже начистоту: Всё до тонкостей известно наперёд. Почему не жизнь, а горький суррогат? От чего спастись поможет бег трусцой? На иной вопрос иного дурака Не ответит даже сотня мудрецов. Кто накликал, напророчил кто беду? Что морочит душу – водка или грусть? Скажешь честно «Уходи» - и я уйду. Только больше не зови: я не вернусь. Ну мой милый, посмотри же мне в глаза. Зацелуй, смеясь, что в мыслях ерунда. Но мычим опять, ни против и ни за. И лицом к лицу лица не увидать. Твой трепещет чуть заметный шрам у рта. Лунный в комнату таращится сферит. Душит горло вязкой ночи глухота. Через час будильник злобно зазвенит. Не кричи, не плачь и не сходи с ума. Хоть на этот, на последний час усни... На душе давно морозная зима. Ах, как хочется капели и весны! 9.04 * * * И опять, как декабрь - депрессия, Одиночество, маята. И опять ни сюжета, ни песни, Ни улыбки... И жизнь не та. Не спасают ни водка с куревом, Ни в чужую постель броски, Ни гитары струна разгульная, И ни волчье вытье с тоски. Ах фортуна моя, изменница. Блеск алмаза - струя воды. Всё пройдёт, сгорит, перемелется И растает, как бледный дым. Не утопишь в слезах: ведь выдра же. А удар – поболел и стих. Только дай мне, Господи, выдержать Этот, в спину… И тот, поддых. Лишь молитва - зиме попутчица. Снится детская колыбель. А весна все равно получится! Я представлю себе капель. 11.04 Фиеста Памяти Владимира Высоцкого Людское стадо бесится, ревёт, Его сейчас ни в чём не разуверишь. Цари Фиесты – глотка и живот, А к хлебу подавай кровавых зрелищ. И я бегу сквозь длинный коридор, Как предок на игру атлетов Крита. Давно готов красавчик матадор. Вся наша жизнь, и даже смерть – коррида. Идёт коррида, а вокруг бушует праздник. Гремят оркестры, заливается вокал. И в реках вин, и в море красок больше красных. Кровь на песке, в глазах, на деньгах, на руках. Он возлюбил, чтоб изучить, врага, Он не упустит нужного момента, Карьера, деньги, честь – мои рога, Его оргазм – толпы аплодисменты. Я обнажён, и грузен, и нелеп. Меня сюда пригнали спозаранку. И сколько бы ни прожил бычьих лет, Я глупо рвусь на красную приманку. Идёт коррида, а вокруг бушует праздник. Гремят оркестры, заливается вокал. И в реках вин, и в море красок больше красных. Кровь на песке, в глазах, на деньгах, на руках. И вот победно скалится герой, И взмах плаща, и смолкли разговоры. Меня же ждёт за алой мишурой Безжалостный клинок тореадора. Так проще прочь от происков мулет, Через барьер, по спинам, как по броду! И если мне сегодня умереть, То не для них, а за свою свободу. Идёт коррида, а вокруг бушует праздник. Гремят оркестры, заливается вокал. И в реках вин, и в море красок больше красных. Кровь на песке, в глазах, на деньгах, на руках. 2.18.05 * * * Я люблю твой мальчишеский взгляд И усталый надтреснутый голос. Как же дразнят, как с нами шалят, Напоследок бесчинствуя, годы. Вновь протяжная сладкая боль Воскрешает забытые тени: За надеждой, что снова любовь, Страхи новых обид и смятений. Но скучны, как пустые глаза, Легкость флирта ли, бешенство блуда... Хоть не верю уже в чудеса, А молюсь за свершение чуда. 4.05 В свой очередной день рожденья Александру Зевелёву И ни строчки опять же, ни мысли... Хоть молись, хоть кричи Караул. В голове будто струпья повисли И растёт неотчётливый гул. Где-то в недрах проснулся будильник. Всё орёт, все беснуется, враг. Не поймёшь, для чего заводили. Он теперь не уймётся никак. Разъярённый шумит метрополис. На экранах стреляют в упор. Может тоже кого-то под поезд?.. Или лучше тогда под топор? Да, конечно, закаты, рассветы... Сбрендил гений… Влюбился студент… В Голливуде такие сюжеты! Обязательный сплошь хэппи энд. Что ж мы ищем, козлы отпущенья? Что нашли? Ни на ломаный грош. Есть ли где-то лицо с выраженьем, За которым на Полюс рванёшь? Но любви-то нам вроде хватало, И детьми каждый счастлив и горд... Да плевать, что не взять на гитаре Там какой-то четвёртый аккорд! Наши дочки совсем повзрослели, Наше творчество радует лист, И друзья на подбор менестрели... Ну и кто-то ещё программист... С неба солнце энергией брызжет... На столе вон мясцо... Каравай... Нет, не стоит бросаться с Бэй Бриджа. Ладно, вздрогнем... Давай... Наливай. Ещё раз про ностальгию Памяти Марины Цветаевой Пыльный сад у заплёванной паперти... Взгляды пьяные, шуточки мрачные... Не бывала мне родина матерью – Только злобной, карающей мачехой. Награждала писателей истово Эшафотом, забвением, лагерем, Харакири, инсультами, выстрелом, Не петлёй - так удавкой в Елабуге. Шельмовала, клеймила, морочила То войной, то борьбой, то угрозами, Отлученьем, изгнаньем, порочностью, Пустословьем, речами, доносами. Нет, меня ностальгией не пачкайте, И не надо мне сказки рассказывать. Я из тех, из злопятных падчериц, Что не крови хотят, но раскаянья. А покуда есть помыслы чёрные, И ГУЛАГом планета отравлена, И идут поезда с заключёнными, Значит, быть в них поэту отправленным. Хоть старухой, больной и уродливой, Хоть в тоске, хоть в бреду, хоть в отчаяньи, Но умру, не вернувшись на родину: Я не верю её обещаниям. 6/2005 Закат на Fisherman’s Warf, Сан-Франциско Владимиру Гольдфайну Здесь шумит холодный ветер, Будто мчится дикий вепрь, Прогоняя лето с дымом сигареты, Вдохновляются поэты, Исполняются куплеты, Клоунады и минутные портреты. Над рекламой фильтра “Бритта” Слепит солнце из зенита, Забивая на бронхиты и артриты. След хранят гранита плиты Лёгких туфелек Кончиты С верой в девственность коктейля Маргарита. В кабаках и ресторанах Пьют седые капитаны, А матросы по борделям ловят прану. Стивен спит с Марихуаной, Питер – с Доном и Хуаном, А Джоконда – та, наверно, с Доной Анной. На коричневой модели Смешан с “Коко” от Шанели Горький запах шоколада Гирардели. Это сладостное зелье Проникает в поры, щели И узоры расписного ожерелья. На волне мечтает чайка, А в витрине грезит чайна О поэзии Владимира Гольдфайна. Если лёд слегка оттает В Вашем юморе печальном, Вот и тайна... Только тайна... Лучше тайна. 3/14/2006 Своим бывшим Предисловие: все образы, включая образ лирической героини, собирательны… Если б к росту баобаба Мать мозгов тебе дала бы, Их не вышиб бы за раз дверной карниз. Дуракам, бесспорно, легче, Только мне от этой речи, Хоть умри, хоть застрелись, а жизнь не в жизнь. На тебя смотреть я стану Сверху вниз. Не женись на мне, мой статный, Не женись. А тебя, красавчик лабух, Осаждали дуры бабы, Распаляясь от дешёвеньких реприз! Подавай побольше женщин, А люби их чем поменьше: Репутация количества – твой приз. Да попробуй с этой кодлой Разберись! Не женись на мне, мой подлый, Не женись. Ты в любое время суток Практикуешь кама-сутру, Ну а мне платить наутро новый лиз. Всё тебе по барабану, Нет, не клоун балаганный, Но гордишься, что заядлый пофигист. Прослыву ужасной ведьмой С сотней шиз. Не женись на мне, мой вредный, Не женись. Из бутылок рвутся духи… Вот вовсю честят старухи, Вянет ухо от слюнных и прочих брызг. Вслед шипят, глядят под руку… Для одних я – злая сука, Для других же – сноб, ехидна и нарцисс. А любимый кличет стервой, Вот сюрприз! Не женись на мне, мой нервный, Не женись. Быть хочу не факен-бичью, А милашкой, киской, птичкой, Не зверея ни от хамов, ни подлиз. Попадись же новый малый, Я твержу себе упрямо: Одиночество – мой спутник и каприз. Изводить мужские души – Мой девиз! И на мне, мой милый, лучше Не женись! Послесловие: …а сама автор, хоть кого спросите, - хороший человек. Песнь стареющей беговой кобылы Игорю Рабину Изменились времена, Не взбрыкнёшь под зад копытом, Вот-вот кончится война У разбитого корыта. Обречённо виснет хвост, К диким скачкам тает тяга, Если ты не вздорный пёс И не мартовский котяра. Всё досталось кобелям: Шум сражений, дрёмы неги, Устремленье к ебеням, А кобылам лишь забеги. После кушает овёс И с ленцой прядёт ушами, Всё мечтая хряпнуть кость, Что терзает подлый Шарик. Только добрый Айболит, Говорят, без возраженья Всё способен изменить, Плюс ещё омоложенье. Раздобудь мешок банкнот – И на спрятанной поляне - Был ты, скажем, бегемот, Стал изящной горной ланью. Эти старые УИ О себе ещё заявят, И, кряхтя, пойдут в бои, И кого-то там прославят, - Обещает Командор, Умудрённый сивый мерин, Вдохновляя задний двор С прошлогоднего похмелья. А хозяина гнетут Молодых кобылок стати, Впереди последний тур, Да чего теперь поставить. Что-то скрипнет под корой, Пробежав извилин между, - И уже глядит “король” С содроганьем на одежду. Сатанеют жеребцы И безжалостны трибуны, Рвутся к финишу борцы, Как когда-то к Риму - гунны. Кто любимец? Кто герой, Буцефал или Гораций? …Очень хочется порой Ей, как в юности, лягаться! 2006 P.S. - для тех читателей, кто не знает авторов творческого объединения Полуостров. Светлый образ мартовского кота взят из песни Александра Зевелёва “Лапки, ушки…”, вдохновившей Игоря Рабина на Песню старого пса, посвящённую Александру Зевелёву. Образы кобылы, пса, хозяина и короля воссозданы из песен Игоря Рабина “Песнь о кобыле” и “Песня старого пса”. Неологизм Ебеня (в дательном падеже) привнесён из Прощального марша, аббревиатура УИ – опять-таки один из шедевров Игоря Рабина (из отзыва Александра Зевелёва) и расшифровывается: Умудрённые Индивидуумы (Танго Умудрённых Индивидуумов). |
